понедельник, 30 мая 2016 г.

Москва. Парк Горького



Когда друзья и деловые партнеры из других стран спрашивают меня, где бы провести в Москве летний день, я с удовольствием рекомендую Парк культуры им Горького, который благодаря Ольге Захаровой, возглавившей парк в 2011 году, из советской жути превратился в современный молодежный парк европейского уровня. http://park-gorkogo.com























При желании можно покататься по Москве-реке! Иностранные гости вообще от этой затеи в восторге обычно. Самый цивильный пароход – Radisson.



Вчера на территории парка прошел фестиваль самбы и был концерт моего обожаемого Manu Chao!














четверг, 19 мая 2016 г.

Израиль: Иерусалим, Мертвое море. Истра: Новый Иерусалим

В Израиле я была несколько лет назад, но всё не знала как приступить к рассказу о нем. Начну с того, что из тех городов, в которых я побывала по всему миру, мало найдется тех, куда мне больше не хотелось бы вернуться. Иерусалим, один из них. Это то место, куда больше меня не тянет. Насчет Тель-Авива не знаю. Специально тоже вряд ли…
Что касается Мертвого моря, то впечатления от него тоже остались специфические… И если и ехать туда ещё раз в оздоровительных целях, то только со стороны Иордании. В целом, это очень соленая и не очень приятная жижа. Плюс к этому надо постоянно следить, чтобы не поскользнуться и не упасть в неё с головой. Самое страшное – это попадание этой жижи в глаза, поэтому надо всячески следить за идиотами вокруг, которые вопреки запретам, пытаются плескаться и разбрасывают едкие соляные брызги во все стороны. 

«—Так. Выйдите и сфотографируйтесь.

— Зачем?

— Так надо. Видите — отметка: уровень моря. Сейчас поедем ниже уровня. Выходите.

Мы покорно выходим и фотографируемся.»

Т.Толстая

У Татьяны Толстой есть замечательное эссе «Туристы и паломники», отрывок из которого я хочу привести, так как многое из описанного совпадает с моими ощущениями.
«Иерусалим весь устроен как одно здание», — говорил еще Давид, и сегодня это справедливее, чем когда-либо. Старый Город, обнесенный стеной, занимает всего один квадратный километр площади и вмещает четыре квартала: христианский, армянский, мусульманский и еврейский. Дом громоздится на дом, то, что для одних — крыша, для других пол; улицы идут ступенями; взбираясь по лестнице, оказываешься не наверху, а внизу; идешь прямо, а возвращаешься на то же место. Часть улиц — крытые, и кажется, что идешь по коридору большой квартиры, жильцы которой высыпали из своих комнат и хотят продать тебе все их наличное имущество: мясо, крестики, вазочки, сандалии, ковры, зелень, орехи, плюшевые одеяла с тиграми, бусы, кофе, пирожные, кастрюли, образки, кафель, фотопленку, игры нинтендо и иконы. По лестничным уступам плотно, локоть к локтю, в обоих направлениях торговой улицы движется толпа туристов, которая, как и повсюду в мире, соблюдает странный принцип; ни шага в сторону. Заманчивые переулочки и закоулочки ответвляются по обе стороны туристского тракта, но там пусто, разве что в глубине пройдет пухлая арабская красавица в люрексе и ослепительно белом платке. Сквозь толпу протискиваются дополнительные потоки: группы паломников и экскурсантов под предводительством гида. Мы идем по Виа Долороза — Крестному Пути на Голгофу, насчитывающему 14 стоянок. Путеводитель пишет, что Путь исторически недостоверен, в основном придуман в восемнадцатом веке. Тем не менее, он весь расписан. Здесь Господь упал. Здесь он встретил свою Мать. Здесь Симон подставил плечо и помог нести крест. Здесь Господь опять упал. Вот тут он оперся на стену — вот и вмятина на стене. Женщины из нашей группы, и пожилая армянская пара, и какой-то бледный, потрясенный старик тихо плачут, шепчут, гладят вмятину. Мы листаем путеводитель: дом построен в четырнадцатом веке. Очень толстая женщина, с трудом передвигающаяся на распухших ногах, все время беззвучно трясется в сухих рыданиях, прикусив платок, вцепившись рукой в изможденную подругу. Другие, покрепче духом, отвлекаются поглазеть на торговые развалы, плотной полосой тянущиеся вдоль Крестного Пути. Кресты, мезузы, полумесяцы — все вперемешку на одном прилавке. Вы какой веры? Царь, царевич, сапожник, портной: кто ты такой? 
Гид Саша терпеливо повторяет:
— Значит та-ак, ничего не покупать. Золото не брать, икон не брать, пленку не брать. После посещения Храма Гроба Господня идем в магазин, где вы купите прекрасные вещи за полцены. Повторяю: за полцены. Все сюда. Все слушаем. Тут Иисус падает в третий раз, и мы поворачиваем направо, и все смотрят на мой зонт. Вее-е-е смотрят на мой зонт. Когда я подниму руку с зонтом, все-е-е собираются и не отстают.
Саша легко бросается в толпу, и мы, как овцы за пастырем, пытаемся устремиться за ним, но вязнем в толпе, закручиваясь в ее водоворотах. Вон он на ступеньках — машет зонтом! Нет, это, кажется, не он. Это чужой гид. И вон еще один — тоже чужой. Вот оно что, они все машут зонтами! Ложные пастыри сбивают нас с толку, мы мечемся, но Саша привычно терпелив и ждет нас на вершине какой-то лестницы. Мы карабкаемся наверх, отставшую толстуху с подругой никто не ждет.
Маленький дворик, гроздья зданий: домик на домике, замшелая штукатурка, закоулки и повороты, зеленые дверц под ребристыми козырьками: абиссинский монастырь. На садовом складном стуле сидит эфиоп в лиловой рясе, черном бурнусе, черной шапочке и смотрит на нас равнодушно, так, как смотрят, когда ты один из сотен тысяч.
Мы ныряем в какую-то дверь, а это церковь, причем мы — под потолком. Мы спускаемся вниз по лестнице, — тут же идет служба, поют; на стенах — эфиопские иконы, похожие на детские рисунки. Церковь — одновременно проходной двор, как и все тут, ведь весь город — как одно здание. Выходим к маленькой площади перед Храмом Гроба Господня — целью паломничества всех христиан. Саша дожидается отставших.
— Та-ак, приготовили крестики, иконки, что у кого. Входим и кладем на Камень Помазания, на правую часть. На правую, повторяю, часть. Возложенный предмет становится Освященным. В храме ходим самостоятельно, там большая толпа. Направо по лестнице — Голгофа, налево — Гроб Господень. Самостоятельно встаем в очередь и прикладываемся к святыням. Жду всех через час, с зонтом. Приготовили предметы для освящения!
В группе волнение и торопливое копание в сумочках.
— А на левую часть если положить?..
— А через полиэтиленовый пакет пройдет?..
— А если я… вот… не свой образок, а меня соседка просила?
Нашедшаяся толстуха с помощью подруги бредет к низкому входу, как слепая, шаря перед собой одной рукой. Бледный старик стоит столбом, охваченный чувством. Армяне переплели руки, поддерживают друг друга. Молодежь рванула вперед. Что в душе у всех этих людей? Что значит для них это святое место? И то ли это место? Или это неважно?
Путеводитель сухо сообщает, что многие посетители Храма бывают разочарованы: никакого величия, никакой архитектуры, здание втиснуто среди каких-то стен, сарайчиков, домишек: все строено-перестроено, делано и недоделано: шесть различных христианских общин совместно владеют храмом и не могут договориться между собой о том, как достроить крышу. Храм разрушался неоднократно, пострадал от землетрясения. Но помимо всего прочего, неясно, действительно ли он воздвигнут над Голгофой — местом распятия, и действительно ли найденная рядом гробница — это настоящая гробница Спасителя? Первые христиане знали, где был распят и похоронен Иисус, но они были евреями, и после 70 года Р.Х., после разрушения Иерусалима римлянами, вход в город был им запрещен. Императрица Елена, мать Константина Великого, посетила Иерусалим в 326 году, где ей указали легендарное место. На месте Гроба стоял римский храм Венеры, на Голгофе — статуя Юпитера. Все это было снесено, и во время раскопок нашли римскую цистерну, куда сбрасывали кресты распятых. В одном из этих крестов Елена опознала Истинный Крест. Верить Елене или не верить? Никакого откровения ей не было, обычные археологические раскопки, теперь уже освященные традицией.
Внутри храма полутьма, раздвигаемая тысячами свечей всех размеров: тонкие, толстые, витые, разукрашенные, расписные, гладкие, пучками, связками, — они стоят, висят, их носят с места на место. Пахнет, ладаном, пахнет воском. Тьма народу, поодиночке экскурсиями. Наши разделяются: одни проталкиваются в густую очередь к Гробу, другие взбираются по лесенке на Голгофу. Над Голгофой сооружен помост, или стол, — не знаю, есть ли у него специальное название. Если согнуться и залезть под него, то на полу, под толстым пуленепробиваемым стеклом, освещенная электрическим светом, видна скала, — плоское темя камня. На нем какие-то подношения и украшения, кресты и, кажется, цветы, — не успеваешь ни разглядеть, ни запомнить, надо вылезать, пятясь, на карачках. Рад будешь, что вообще залез под эту штуку и приложился к зацелованному стеклу губами: у Голгофы немыслимая давка. Голгофа поделена между вечно ссорящимися католиками и православными: южная сторона — католическая, северная — православная. Народ напирает, впрочем, со всех сторон. Если не вклиниться в давку (ощущение, что втискиваешься в метро в час пик), то тебя вытолкнет нетерпеливый напор верующих. Как-то глупо и стыдно давиться и толкаться на Голгофе, но ведь не уходить же, не приложившись? Наши паломницы предсказуемо суетятся:
— Сережа, Сережа! Сейчас твоя очередь! Что ты их пропускаешь? Они за тобой занимали!
Напираю. Оттираю Сережу. Лезу. Целую. Пытаюсь благоговеть. Ничего не чувствую, хотя и стараюсь. Не могу я благоговеть на четвереньках. Пячусь.
— Побыстрее давайте, женщина! Вы тут не одна.
Внизу, у часовни, воздвигнутой над Гробом, — плотная, длинная очередь. Вполголоса говорят на всех языках, стоит ровный гул. Уже узнаю знакомые лица. Бледный старик стал еще прямей и бледней, еще вдохновенней. Толстуха на грани кликушества, мотает головой, запрокидывает ее и изжеванным платком глушит в себе беззвучный крик. Армяне стоят все так же, плотно прижавшись друг к другу, переплетя руки. Глаза опущены в пол.
— Не знаете, по одному впускают?
— Кажется, по четверо. — Долго как.
— Людей только мучают.
— А японцы что тут делают?
— Тоже интересуются...
Группы японцев, — а может, китайцев, — дисциплинированно, как октябрята, переходят с места на место и не теряются. Одна группа — вся в красных шапочках, другая — вся в желтых, третья — в синих, и никакого зонта не нужно, легко найти своих. Мы продвигаемся. Вдруг появляется священнослужитель со злыми сверкающими глазами, захлопывает дверь в часовню с Гробом и что-то почти кричит по-немецки, а потом по-гречески. На лице его — ненависть к толпе. К людишкам. К нам.
— Что он сказал? Что он сказал? — Уже закрывают, что ли?
— Почему же нас Саша не предупредил?!
— Что у них, обед?!
— Это что за безобразие?!?! — вдруг громко кричит бледный вдохновенный старик.
Саша, откуда-то взявшись, протискивается к нам и успокаивает; закрыли на пятнадцать минут, а потом опять откроют. Какая-то у них там религиозная церемония. Всех пустят.
Душно, тесно, жарко, суетно, сумрачно. В пяти метрах от меня — гробница Иисуса, ученики пришли, а камень отвален.; и гробница пуста, и вот Он — во плоти, воскресший, со светлым ликом, смертию смерть поправший...
Я в гроб сойду, и в третий день восстану,
И как сплавляют по реке плоты.
Ко мне на суд, как баржи каравана.
Столетья поплывут из темноты.
И стоять скучно, и ноги устали. В конце концов, Он уже воскрес, и Его там нет, а только одна пустота. Ну не откроют, так не откроют... Нет, открыли. Внутри часовни — два крошечных помещения. В первом — камень. Путеводитель, вдруг оставив обычный скепсис, говорит: «Возможно, это часть того круглого камня, закрывавшего вход в гробницу, который Ангел откатил в сторону». Откатил. Ангел. Как автомеханик.
Во втором — Гроб. Склеп. Выдолбленное в скале каменное корытце, — смертное ложе. Каменная полочка, каменные стены. Все сплошь в букетах цветов, в расшитых пологих и надзорах, ковриках, занавесочках. Шитье золотом по багряному. Жар свечей, лампад, но камни на ощупь все равно ледяные, поблескивают и лоснятся, затертые миллионами ладоней и губ. Эти свечи, и цветы, и домашние какие-то на вид, сельски-нарядные коврики как будто пытаются побороть давящую громаду камня, раздвинуть смертную тьму. Трогательно... но все мелькает лишь на миг, сзади топчутся нетерпеливые, и у Камня Ангела стоит и смотрит страшным византийским взором неулыбающийся священнослужитель, готовый облаять замешкавшихся. Отчего это православные попы так немилостивы к людям?..
— А ты веруй, — говорит во мне паломник. — А вы на меня не орите, — говорит во мне турист.
На воздухе чувствуешь облегчение после тесноты и суеты Храма, и смутное чувство пристыженности: полагалось испытать подъем чувств, а подъема не вышло. Именно в Храме — ничего не вышло. И в Гефсиманском саду не получилось. И на Крестном Пути.
...
Саша бодро взмахивает зонтом, и наш гурт плетется за ним.
— Вот теперь вы можете покупать! Вот и магазин! Сейчас вам дадут талончики. Помните: по талончику все за полцены. По-о-олцены любые предметы, включая золото! Прекрасные товары, одобренные Министерством туризма.»









Пара слов про впечатления от Стены плача. Стена плача  - самая почитаемая святыня иудаизма, представляет собой часть древней стены вокруг Храмовой горы. Стена разделена на мужскую и женскую часть. Женщинам, естественно, выделили маленькую часть. (Удивляться не приходится. Любая религия является женоненавистнической по сути, а авраамические (иудаизм, христианство, ислам) по этому признаку лидируют.)
Все, независимо от вероисповедания, закладывают записочки с просьбами и желаниями! Как же нам хочется верить в чудо!


В Иерусалиме находятся святыни всех трех авраамических религий. Исламский комплекс Куббат ас-Сахра с золотым куполом построен на Храмовой горе вокруг камня, с которого согласно исламской мифологии вознесся пророк Мухаммед на крылатом коне.


Фото из интернета

Недавно, кстати, на обратном пути в Москву из Истры, где находится одно из предприятий наших партнеров, заехали в так называемый истринский Новый Иерусалим (Воскресенский Ново-Иерусалимский мужской монастырь), собор которого создан по образу Храма Гроба Господня. Там почти закончили ремонт и выглядит все достойно. Место при должной рекламе вполне может быть популярно среди иностранных путешественников. Пользуясь случаем, выложу сюда несколько фотографий.









Фото из интернета